Marteria: воспитанник Ганзы, чей уход из футбола стал ошибкой

Мартен Лацини прошёл всю академию Ганзы и играл за сборные Германии трёх возрастов, но незадолго до восемнадцатилетия ушёл из футбола. Сегодня он один из главных немецких рэперов и называет то решение худшей ошибкой в жизни. Футбол редко даёт вторую попытку.

Воспитанник Ганзы и игрок юношеских сборных Германии, который стал первым рэпером, собравшим стадион в Германии

В сентябре 2018 года Остзештадион был распродан не под футбол. Человек, который вышел на сцену, знал этот стадион с другой стороны. Ребёнком он ходил сюда по абонементу в блок B1, фанатский сектор. Подростком стоял вдоль бровки и подавал мячи. А поле перед сценой должно было стать его рабочим местом.

Слушать его творчество пришли больше тридцати тысяч человек. До него ни один немецкий рэпер не собирал стадион сольным концертом. «Это самая красивая ночь в моей жизни», — сказал он потом о том вечере.

Marteria — одно из главных имён немецкой поп-музыки последних пятнадцати лет. Восемь его альбомов заходили в первую десятку национальных чартов, записанная с Yasha и Miss Platnum «Lila Wolken» в 2012 году возглавила общий чарт страны, а «Verstrahlt» попала в саундтрек FIFA 12. У него есть альтер эго, Marsimoto, — другая маска того же человека. Первый релиз он выпустил в шестнадцать лет в составе группы «Underdog Cru». Остзештадион он собирал трижды.

Сорок мальчишек на одном поле

Мартен Лацини (Marten Laciny) родился 4 декабря 1982 года в Ростоке, в семье, где спортом занимались все. Отец, моряк, играл в гандбол. Мать, учительница, — в волейбол. Сестра выбрала лёгкую атлетику, старший брат, который был на восемь лет взрослее, — футбол.

Рос Лацини в панельном районе Лихтенхаген на северо-западе Ростока. Спустя десять лет после его рождения этот район стал известен всей стране: в августе 1992 года там случился крупнейший погром в послевоенной истории Германии — несколько дней толпа забрасывала камнями и бутылками с зажигательной смесью общежитие вьетнамских рабочих и пункт приёма беженцев, а полиция почти не вмешивалась.

Район Лихтенхаген на северо-западе Ростока

Отбор в академию Ганзы был устроен незамысловато. Клубы шести районов города свозили детей на одно поле, там одновременно играли около сорока мальчишек, тренеры ходили по краю и делали пометки, родители кричали с бровки. Мать Лацини не понимала, как в такой каше вообще можно разглядеть лучшего.

Разглядели. По его собственному объяснению, тех, кто носился за мячом как сумасшедший, тренеры на просмотре отсеивали. Он не носился — играть он умел, потому что до этого гонял мяч с друзьями старшего брата.

Его собственные родители вели себя сдержанно — в отличие от многих. Лацини помнит партнёра по команде, которого трясло перед каждым матчем: дома забитый им гол означал мороженое, а неудачная игра — скандал.

Играть он начал раньше, чем полюбил сам футбол. В 1990-м, когда Германия выиграла Чемпионат Мира, он ходил в футболке сборной Аргентины — команды Марадоны. По-настоящему игра захватила его только в 1996-м, после победы немцев на Чемпионате Европы.

Первый чужой город

Ганза вошла в объединённый немецкий футбол с багажом, которого больше ни у кого не будет: последний чемпион ГДР, последний обладатель Кубка ГДР, титулы страны, которой уже не существует.

Турнир в Гамбурге проходил сразу после объединения Германии. Ростокских мальчишек привезли к соперникам из другого мира: команда из Белу-Оризонти, Арсенал, Манчестер Юнайтед. Арсенал они обыграли со счётом 4:1 и неожиданно для всех выиграли турнир.

Потом было награждение. Лацини как капитан пошёл за кубком, и трибуна засвистела. Свистели взрослые, родители других детей. С трибун кричали: «Scheiß Ossis!» — дерьмовые осси, восточные. Он горько плакал.

Мать после этого всерьёз думала забрать сына из футбола. Мальчику, который приехал на запад играть в футбол, там объяснили, кто он такой, и объяснение это к футболу отношения не имело.

Тренировка до первого урока

В общей сложности у Лацини одиннадцать лет в системе клуба, куда его взяли в 1988 году, дошкольником. Он прошёл все юношеские команды подряд, до любительской включительно, и в каждой выходил капитаном, играя правым защитником в линии из четырёх. За эти годы он успел пройти сборные Германии трёх возрастов — U-15, U-16 и U-17, куда его брали при Хорсте Хрубеше, работавшем тогда в тренерском штабе юношеских сборных.

Устройство дня было такое: подъём, тренировка с 7:30 до 9:00, потом уроки в спортивной школе. Юношескую вертикаль в Ганзе скопировали у Аякса. Раз в несколько месяцев — тесты. Кто не проходил, тот вылетал или шёл на понижение, отговорки не принимались. Система работала как воронка: она ничего не обещала на будущее, она раз в несколько месяцев проверяла право остаться. Лацини проходил эту проверку одиннадцать лет подряд.

Его тренировали Ханс-Юрген Дёрнер по прозвищу Дикси и Эрих Рутемёллер, а хвалил его Клаус Заммер — бывший игрок дрезденского Динамо и отец Маттиаса Заммера, обладателя Золотого Мяча 1996 года.

В тринадцать лет им заинтересовалась Мальорка. На сборах команда Лацини проиграла испанцам 3:6, все три мяча забил он, испанцы подошли сразу после финального свистка. Он отказался: не хотел уезжать от клуба, друзей и семьи.

Героев он видел вблизи каждый день. Даниэль Хоффманн, Йенс Дове, Хильмар Вайландт — игроки основы, на которых он смотрел с трибуны, приезжали на клубную парковку на больших «мерседесах».

Параллельно шла вторая биография. В четырнадцать-пятнадцать лет через старшего брата, который менялся кассетами и ловил передачи пиратских радиостанций, он открыл для себя хип-хоп. Первые накопленные деньги — полторы тысячи марок — целиком ушли в магазин пластинок: Run DMC, Public Enemy, Beastie Boys. В Ростоке девяностых подросток в широких штанах и самодельном свитере с логотипом Wu-Tang выглядел экзотикой, на тренировках над ним подшучивали. Но внутри команды сложилась своя компания: в раздевалке они читали фристайл, а перед выходом на поле вставали в круг и цитировали Dilated Peoples.

Трибуну он знал изнутри: на матчи он ходил по абонементу в блок B1. Лацини помнит, как в начале девяностых на игре с берлинским Динамо болельщики хозяев нападали на проходивших мимо фанатов Ганзы, а мать боялась за сына. Потом он в этом секторе стоять перестал — как игрок академии он начал подавать мячи.

В спортивной школе он не доучился до выпускных экзаменов и пошёл на ученичество по коммерческой специальности в Elbo — фирму, спонсировавшую Ганзу. Наставником к нему приставили Манфреда Шарона, игравшего за клуб в семидесятые. В столовой фирмы у него спрашивали не про работу, а про последний матч. Через четыре месяца он ученичество бросил.

Дверь открывается в одну сторону

Всё сломалось за несколько недель до его восемнадцатилетия. Он полетел в Нью-Йорк к сестре, работавшей там няней, и, по его словам, пробыл в городе всего несколько минут, когда на улице к нему подошёл скаут и предложил стать моделью. Он согласился.

Дальше был долгий разговор с матерью, со слезами, и тяжёлые часы в клубе. Из Ганзы он ушёл.

Рассуждал он при этом вполне трезво: сумеешь ли ты вообще пробиться в футболе и что будет, если завтра порвёшь крестообразную связку. Работа моделью хорошо оплачивалась, но почти сразу оказалась чужой.

Вернуться было некуда: в системе, где каждые несколько месяцев проводят тесты и отчисляют, паузу взять нельзя. Место занимают в тот же сезон, следующая ступень набирается без тебя, и уход из неё — это не отлучка, а выход.

Задним числом он говорит об этом коротко и без оговорок. «Это была худшая ошибка в моей жизни», — признаёт Лацини.

Но объясняет он тот уход не только Нью-Йорком. По его словам, недовольство внутри уже копилось: давление росло, результат нужно было выдавать всегда, независимо от того, что у тебя происходит внутри. Академия вращалась вокруг футбола и ничего другого не предполагала — он не хотел каждый день обсуждать с ребятами из интерната матчи Бундеслиги и вчерашнюю компьютерную игру. Не хотел приезжать в клуб на огромной машине, не хотел агента, не хотел выбегать на поле в лучах прожекторов.

Главная его мысль об этой жизни звучит так: профессионалу стирают вещи, чистят обувь, находят квартиру — и он просто не доходит до точки, где может выбрать собственный путь. Мир мыслей у такого человека становится очень круглым.

Соблазн додумать, что было бы, велик, и Лацини сам его не поощряет. Беньямин Ауэр, талант того же поколения, вырос не в Ганзе, а в Кайзерслаутерне, и тренеры прочили ему место звезды Баварии и лидера сборной Германии. Вышло иначе и вполне достойно: 87 матчей и 21 гол в Бундеслиге, выход в Бундеслигу с Майнцем под руководством Юргена Клоппа, звание лучшего бомбардира Второй Бундеслиги в сезоне 2008/09 и фактическое завершение карьеры в 31 год после вылета Алеманнии из Второй Бундеслиги.

Марко Форбек был свой, из академии Ганзы, и в юношеских командах забивал по четыре мяча за игру. Он дошёл до основы: 43 матча и 6 голов за клуб, три матча за сборную Германии U-21. После карьеры стал тренером и в 2015 году вернулся в Росток работать с командой U-17 — с той самой ступенью, с которой когда-то ушёл Лацини. Спортивным директором академии был тогда Роланд Кроос, отец Тони Крооса.

Сам Лацини объясняет разницу в ожиданиях просто: он играл справа в четвёрке защитников, а таких видно меньше, чем нападающих. И допускает, что позже это могло бы обернуться преимуществом.

Пока горит свет

В марте 2015 года на Остзештадион пришли 27 000 человек. Играли «Marteria & Friends» против «Paule & Friends»: соорганизатором и соперником был Штефан Байнлих по прозвищу Пауле, дважды поднимавшийся с Ганзой в классе с капитанской повязкой на рукаве и потом несколько лет руководивший клубной академией. Сборы шли не на трансфер и не на премиальные за победу, а на лицензию для Третьей Лиги. Без неё клуб не допускают к сезону, какое бы место он ни занял на поле. Двадцать семь тысяч человек в тот вечер покупали клубу право существовать дальше.

5 сентября 2025 года всё повторилось под лозунгом «Вместе ради мачт освещения». Дело было не в перегоревших лампах: прежние мачты отслужили пятьдесят пять лет, и разрешение на их эксплуатацию истекало. Замену клуб уже вёл — на свои средства и на заёмные, — а сбор шёл в счёт этих расходов. Команды тренировали Юри Шлюнц, рекордсмен клуба по числу матчей, и Томас Долль. Пришли 22 189 человек, игра кончилась со счётом 6:6. Marteria вышел с капитанской повязкой. За него играли Марко Форбек, Штеффен Баумгарт и Йенс Дове — тот самый, на которого он ребёнком смотрел с трибуны.

Один и тот же стадион успел побывать для него трибуной детства, рабочим местом, упущенной возможностью и сценой.

С репутацией собственного клуба он спорит настойчиво. За Ганзу играли Сергей Барбарез, Штефан Байнлих, Мартин Грот, Оливер Нойвилль, дважды команда заканчивала сезон в Бундеслиге шестой, а на выезды к ней ездят тысячи болельщиков. Когда с трибун выдавливали группу из ультраправой Национал-демократической партии, весь сектор требовал, чтобы нацисты убирались. Об этом не пишут: репутация клуба с нацистами на трибунах продаётся лучше.

К культовому статусу он относится скептически: культовыми в Германии называют совсем другие клубы, а его — как раз абсолютно некультовый.

Живёт Marteria в Берлине, за сезон бывает примерно на четырёх домашних и четырёх выездных матчах, остальные ему подробно пересказывает мать, а ультрас Санкт-Паули однажды вывесили баннер: все ростокчане плохие, кроме Marteria.

При этом футбол как индустрию он давно отделил от клуба. В интервью немецкому Playboy Marteria сказал прямо: «Футбол отравлен». Играют не ради чести, на Олимпиаду не едут, потому что там не платят. Тогда же он объяснил, что именно осталось незапятнанным. «Ганза — это моя идентичность», — говорит он.

Своё участие в матче ради осветительных мачт он объяснил строчкой из собственной песни «Mein Rostock»: человек уходит из города искать своё счастье, а свет этого города разворачивает его обратно. Новые мачты, ради которых играли, стоят над тем самым полем — на которое он мальчишкой смотрел из блока B1, где потом подавал мячи, где трижды выходил на сцену и однажды вышел с капитанской повязкой.